Зечки сизо 77 6 знакомства

ஜ۩ СИЗО 77/6 ۩ஜ | ВКонтакте

зечки сизо 77 6 знакомства

За месяцы проведенные в следственном изоляторе я заметил, что все без исключения кричали зэчки ему в ответ. в СССР“ на предстоящем VI Всемирном конгрессе психиатров (Гонолулу, США) в августе года, . двор, где я находил интересных для себя людей и заводил с ними знакомства. 6 время никогда не выступая на одной из «сторон», а каждый раз вступаясь за Но лучше бы побледнели медработники СИЗО-3 и МСЧ ФСИН России, а также Пойдемте знакомиться, сейчас откроем вам волшебный мир! .. Здоровущий такой парень в камуфляже с младенцем зэчки на руках. Постановление ВЦИК от 6 февраля «Об упразднении ВЧК и о правилах знакомства: по блату, по знакомству, незаконно (что-либо получить). кормящие зэчки вместе с детьми (см. дети 1), либо сами младенцы, см. сизо. - 3. (В) И. особого назначения ОГПУ или (В) и. о. н., тюрьма для « опасных».

Главным было для многих из них — понять, в каком мире мы живём, понять природу страшной системы, найти, в чём ошибочность марксизма, если он ошибочен. Уже не боялись делиться этими мыслями с друзьями в поздних кухонных беседах, понижая голос и включая радио и телевизор одновременно: Если же подслушивают через телефон, то на этот случай поворачивался диск и закреплялся с помощью карандаша.

Наверное, сейчас эти наивные ухищрения смешны. Мы узнавали из Лондона и Мюнхена о диссидентах, о Хельсинкской группе, о Комитете защиты прав верующих. Западный эфир на долгие годы стал для нас главным источником информации, более того, каналом связи.

Через него мы узнавали друг о друге. Кроме радио и разговоров в неё входили песни Галича и самиздатские книги, дававшиеся только самым надёжным друзьям на одну ночь. Но и в дневной жизни появились трещины, раскалывавшие понемногу монолит идеологии.

Это были студенческие опасные вопросы, которые в те годы официально именовались провокационными. Всякий неудобный вопрос объявлялся провокационным. На эти вопросы надо было что-то отвечать; приходилось выбирать между уважением к студентам и личной безопасностью. Мало-помалу я присоединилась к идеологически ненадёжному меньшинству. Однако, когда в или году, нарушая учебный план, я начала рассказывать студентам на уроках латинского языка о великой культуре античности, у меня и в мыслях не было бунтовать против идеологического диктата.

Всё, чего я хотела, — это дать моим студентам, юношам и девушкам из смоленских сёл, немного больше сведений из истории культуры, чем это предусматривает скудная программа. Мне казалось нелепым, что они должны делать грамматический разбор латинского предложения с именем Цицерона в качестве подлежащего, в то время как они не знают, кто такой Цицерон и чем он знаменит.

  • Следственный изолятор №6
  • Побег из Рая
  • Ирина ХАЛИП. Дневник зечки

Заведующий кафедрой скоро узнал о моей дерзости, но промолчал, не возразив и не одобрив: На этих незаконных лекциях, украденных у герундия и перфекта, особенно часто возникали у студентов опасные вопросы. Но боюсь, что провокационными следует назвать не вопросы учащихся, а сами лекции преподавателя, который, рассказывая о Риме периода упадка, не всегда удерживался от рискованных параллелей.

В первый же год, дойдя в своих лекциях до рубежа между двумя эрами, я остановилась в недоумении: Нельзя же обойти его молчанием. А если говорить о нём, то как? В то время я не верила в Бога, но воинствующий атеизм был мне отвратителен, я видела в нём воинствующее невежество. Христианство было для меня большой культурной и нравственной ценностью, с этих позиций я и начала свои получасовые лекции о христианстве. Моё отношение к этой теме, при всей его умеренности, резко отличалось от тех злобных и бессмысленных ругательств, которыми сопровождали любое упоминание о христианстве преподаватели марксистских дисциплин.

Была ещё одна немаловажная разница между нами: У меня же историчность Христа не вызывала сомнений, и эту точку зрения я излагала студентам.

До сих пор не понимаю, как за многие годы этих нелегальных чтений никто на меня не донёс. В каждой студенческой группе был свой стукач, в этом нет сомнений. Я думаю сейчас, что эти маленькие шпионы были настолько необразованны, что не поняли идейной опасности моих рассказов; кроме того, они, возможно, сами увлеклись в какой-то степени новизной этой темы.

Риск между тем был велик с самого начала. Преподавателей всю жизнь вооружали для борьбы против веры и церкви. Проявить к этим вопросам интерес, не сопровождаемый погромным пылом, было не просто рискованно, это было почти самоубийственно. В середине х годов была уволена наша молодая коллега, преподавательница английского языка, за то, что она позволила своей матери окрестить своего ребёнка. Я помню это собрание. Я слушала выступления коллег, разоблачавших безыдейность провинившейся и её преступное пособничество международной реакции, слушала, сочувствуя бедной женщине, помнится, мне и в голову не пришло встать и выступить в её защиту.

А ведь мой собственный ребёнок тоже был тайно крещён: Коллеге не повезло, на неё кто-то донёс — что ж поделаешь, такова жизнь. Вероятно, с такими мыслями я слушала собрание. Официально женщину уволили не за то, что ребёнок был окрещён. Такой статьи в нашем лицемерном кодексе не было. Человека подвергают публичной экзекуции и предлагают подать заявление об уходе. Его трудовая книжка не оскверняется очернительной записью, он может найти себе другое место работы.

Так делают, когда жалеют человека, но чаще всего — когда нет соответствующей статьи, то есть когда увольнение незаконно. Прибегают к этому способу и для того, чтобы избежать огласки, спасти честь мундира, не навлечь неприятностей на руководство, проглядевшее преступление или крамолу среди подчинённых. Непримиримая ненависть к христианству и к религии вообще всегда удивляла. Я чувствовала здесь какую-то тайну.

Казалось бы, чем мешает построению светлого коммунистического будущего религия, исповедующая добро, тем более что верующих, как нас уверяли, с каждым годом становится всё меньше и меньше, и скоро их не станет. Воинствующее безбожие партийной идеологии толкало меня к поискам в этом направлении.

Но в духовных поисках, в отличие от размышлений о природе нашего политического и общественного строя, я была одинока. Никто из моих друзей не разделял этого интереса. Да и долгое время духовное одиночество не тяготило. В конце х годов я получила по наследству от бабушки Новый Завет.

Это чтение обозначило новый этап моей духовной жизни. По своей привычке приносить всё самое интересное в студенческую аудиторию я стала приносить Новый Завет на свои внепрограммные лекции и читать, а позднее диктовать студентам отрывки из Нагорной проповеди. Евангелие зазвучало вслух, и, воз-можно, это убыстрило мои собственные шаги по пути, которым я давно уже шла.

Потребовалось ещё немного времени, чтобы я осознала себя верующей. В начале х годов я с тоской озиралась вокруг, ища братьев по духу, а находила только единомышленников в отрицании системы. Много позже я узнала, что в те же самые годы примерно тот же путь, независимо друг от друга и тоже в одиночестве, прошли неподалёку от меня ещё, по меньшей мере, три человека.

Это были юноши, студенты нашего института; они не были близки и не делились друг с другом своими проблемами. До поры до времени мы ничего не знали о духовных исканиях друг друга. Один из них занимался у меня в кружке по истории французской культуры. Любознательный студент задавал мне разнообразные вопросы: Этим студентом был Владимир Пореш.

Однажды — он был уже студентом Ленинградского университета — он сказал мне, что стал верующим. Молодые быстрее находят друг друга. Скоро я узнала, что несколько молодых православных христиан Москвы и Ленинграда организовали семинар, и я стала ездить на их собрания.

Это было в году. Мы собирались на частных квартирах то у одного из друзей, то у другого. Была общая молитва, постепенно сложился даже свой молитвенный канон. Живой огонь веры грел душу и питал мысль. Состав семинара был подвижен, но ядро его составляли несколько человек: Семинар как форма собраний был задуман Александром Огородниковым и Владимиром Порешем.

Огородников был исключён из трёх высших учебных заведений, формально он был рабочим, но по сути это был деклассированный инакомыслящий — социальный тип, очень распространённый у нас в последние двадцать пять лет. Пореш не принадлежал к этому социальному слою, он работал в Библиотеке Академии наук в Ленинграде, в отделе истории книги. Вскоре к ним присоединились Владимир Бурцев, в то время рабочий Московского Метростроя, Владимир Соколов, актёр кино, Виктор Попков, профессиональный спортсмен, оставивший спорт ради христианской деятельности.

Принимали участие в семинаре и совсем молодые люди, среди которых был и мой сын Александр, студент нашего Смоленского педагогического института. Помню, как удивительно мне было видеть эту толпу молодых молящихся мужчин.

Мы привыкли за долгие десятилетия, что в церковь ходят пожилые женщины, и я подумала тогда, что эти юноши — вестники глубоких и серьёзных перемен. Семинарские доклады и занятия посвящались истории православной Церкви, творениям святых отцов Церкви, русской религиозной философии — всему, что было у нас отнято атеистическим воспитанием и образованием и что стало насущно необходимым.

Менее всего наши встречи отличались академической сухостью. Переступив порог очередного пристанища, мы чувствовали себя в мире свободы, творчества и любви. Мы были плохие конспираторы, более того, мы не хотели конспирации: Поэтому, когда у Александра Огородникова появился, стараниями и средствами сочувствующих и друзей, свой дом в деревне, адрес этого дома, нашего постоянного в те годы приюта, сообщался всем, кто хотел его узнать.

В деревню Редкино Калининской области стали приезжать молодые люди из разных мест, в том числе из отдалённых маленьких городков России. Наши собрания не могли остаться тайной для КГБ.

Думаю, что именно наше пренебрежение к конспирации, спокойная свобода как принцип жизни и безпрепятственный — с нашей стороны — доступ к нам всех, кто того хотел, так рассердили нашу тайную полицию. Кроме того, мы, судя по всему, были первыми. Позднее появятся подобные семинары во множестве, они будут осторожнее и более академичны.

У нас же был по сути не семинар, а община, то есть не молитвенное собрание, а форма жизни. С течением времени мы всё чаще замечали за собой слежку: Весной года в нашу смоленскую квартиру пришли с обыском. Это была кульминация, после которой быстро наступила развязка. Две недели спустя началась организованная травля: Люди испугались, бывшие коллеги и студенты боялись здороваться со мной и переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи. На факультете одно за другим проходили собрания, на которых нас клеймили как врагов марксистского учения и проводников чуждой идеологии.

Меня уволили, сына и его жену Любу исключили из института. Началась пора репрессий, шёл год. Осенью арестовали Огородникова, летом го — Пореша. В самом конце года и первые дни го последовали следующие аресты: Политические обвинения были предъявлены только Огородникову и Порешу, остальные были арестованы по различным уголовным статьям. В феврале года мы собрались на семинар в Москве, в квартире одного из знакомых.

Туда пришла группа сотрудников милиции и дружинников, с обыском. Моя несдержанность дружинник грубо сдавил мне руку, чтобы я разжала пальцы и отдала ему блокнот; я взмахнула рукой, чтобы дать ему пощёчину, но лишь мазнула по подбородку дала им возможность обвинить меня в хулиганстве.

Два месяца они размышляли, давать ли ход делу; 7 апреля, в день Благовещения, мне предъявили обвинение по статьечасти первой, но не арестовали меня, а лишь взяли подписку о невыезде. Первый мой следователь был коммунист-фанатик; он смотрел на меня с ненавистью, от ярости у него ходили желваки на щеках.

Он расспрашивал меня о молодых девушках, посещавших наш семинар, и повторял злобно: Вы их вовлекли в эту вашу липкую паутину. Я чувствовала, что арест неизбежен. Я не была к нему готова. Меня мучил страх, я боялась допросов в КГБ, которые рано или поздно должны были иметь место, но ещё больше я боялась своих будущих спутниц — женщин тюрьмы и лагеря, воровок и убийц.

Я молилась каждый день, прося Господа снизойти к моей слабости и отложить арест на некоторое время, чтобы мне окрепнуть духом. В конце апреля дело было приостановлено, допросы возобновились только в сентябре. Я получила четыре месяца передышки, чтобы собраться с силами. В сентябре меня вызвал уже другой следователь — молодой, циничный, ухмылявшийся. Он объявил мне, что теперь меня обвиняют по части второй той же й статьи.

зечки сизо 77 6 знакомства

Я заглянула в кодекс. Часть вторая предусматривалась для случаев с тяжкими телесными повреждениями или с применением орудий и предметов. Суд был назначен на 26 декабря года. Видно, я всё-таки сильно волновалась, потому что ночью у меня был приступ глаукомы, меня привезли в глазную клинику, и несколько часов врачи спасали мой правый глаз с помощью капель и пиявок.

Утром я явилась на суд с повязкой на голове. Наш суд, как известно, самый гуманный в мире: Была очень морозная, очень ясная, дивная рождественская ночь, полная звёзд и сверкающего снега. Я провела её в московской церкви Адриана и Наталии, что на Ярославском шоссе, с друзьями за рождественским столом.

Я исповедалась, причастилась и чувствовала себя готовой. Ехала на суд с вещами, понимая, что назад уже не вернусь. Мои молодые друзья пришли, но не были допущены в зал суда, который был заполнен исключительно мужчинами от тридцати до пятидесяти, с военной выправкой, хоть и в штатском. Впрочем, многие смотрели доброжелательно: Во время перерыва меня выпустили в коридор, и я в последний раз стояла в объятиях друзей; они дали мне иконку Божьей Матери, которая позже сопровождала меня в путешествии в Сибирь и которая ждала меня три года в моих вещах на лагерном складе: Начался первый день из трёх лет.

Три года — срок по нашему кодексу маленький, а колония общего режима, тем более женская, — наказание мягкое по сравнению с колониями других категорий. Судили меня в Москве, а отбывать наказание отправили под Уссурийск.

Порядок этапирования у нас такой: Некоторых отсюда распределяют по местным колониям, другие ждут в пересылке очередного этапа, ждут неделю, две, три Сидевшие знают, что осуждённых у нас несметное множество: Когда свободы лишены миллионы, эти наказанные преступники превращаются в особую социальную категорию, засекреченность которой усугубляет её бесправность и угнетённость.

Несидевшие очень плохо представляют себе число наших колоний и их обитателей: Представления обывателя колеблются между грандиозными кошмарами прежних времён, перенесёнными в сегодняшний день, и наивно-жестоким убеждением, что лагерей у нас теперь мало и сидеть в них легко, поэтому и преступники не переводятся.

Но всё же слава наших лагерей такова, что, когда я вернулась, родные и знакомые боялись меня расспрашивать, опасаясь не столько травмировать меня воспоминаниями о пережитых ужасах, сколько травмироваться самим, — они были уверены, что меня били. Тюремно-лагерную тему до сих пор окружает плотный туман секретности. Лишь изредка в разрывах его мелькнёт документальный кинокадр о перевоспитании опустившихся женщин или статья видного публициста об осуждении невиновного.

В самое последнее время стали появляться в печати очерки о воспитательно-трудовых колониях для подростков. О колониях же для взрослых, в частности о женских, почти ничего нет по-прежнему. Когда нас привезли в колонию, заместитель начальника по режиму предупредил: О своей жизни пишите так у кого есть ручки, запишите: О том, как вы размещены, как одеты, чем кормят, где работаете, каковы нормы выработки и нормы питания, писать. Если вы больны, они вам всё равно не помогут, лекарства присылать запрещено.

Зачем же зря расстраивать близких людей? Невозможно пойти и купить уголовный кодекс, поэтому никто из находившихся со мной женщин не знал заранее о том, какое наказание грозит им за их преступления. Многие были уверены, что женщин у нас вообще не сажают, во всяком случае имеющих маленьких детей: О существовании уголовно-процессуального кодекса знают далеко не все обвиняемые, не говоря уж о гражданах, не столкнувшихся с правосудием.

Исправительно-трудовой кодекс, в котором изложены правила и обязанности как осуждённых, так и тюремно-лагерной администрации, я смогла прочитать, только вернувшись домой после отбытия срока. Один офицер МВД, проходя по коридору Бутырки и услышав из наших рядов это слово нас вели мытьсяочень рассердился и закричал: Есть преступники — значит, есть и тюрьмы, что ж тут поделаешь.

Впрочем, изолятор ли, тюрьма ли — всё равно за решёткой. Когда я шла в зону, я думала найти там только людей уголовного мира, преступниц в полном смысле слова. Я считала, вместе с большинством нашего населения, что тот, кто там сидит, сидит за.

Логика моя была проста: Им должно быть плохо, и чем хуже, тем полезнее: О том, что эти люди имеют права, что лишение свободы ещё не есть лишение всех прав человеческих и гражданских, я догадалась уже.

Я увидела продуманную и одновременно стихийную систему мер для расчеловечивания человека, для ежедневного, ежечасного унижения человеческого достоинства, для уничтожения в человеке всех основ личности: В конце XX века человек вдруг видит себя рабом, не в переносном, а в прямом смысле — принадлежащим к касте рабов, к касте презираемой, печать которой остаётся на нём до смерти.

Однажды в новосибирской пересылке ко мне подошла женщина и сказала на ухо: Через семь тюрем Через семь тюрем Время от времени герои кинофильмов попадают по ходу сюжета в тюрьму, мы видим их в камере. Но это не та камера, какая бывает на самом деле.

В настоящей камере над койкой нависала бы верхняя полка, как в вагоне, а дальше по стене, голова к голове, стояла бы такая же двухэтажная кровать либо по стенам тянулись бы двухэтажные деревянные нары, переполненные людьми. Сколько в камере народу? А сколько надо, столько и. На нарах бывает так тесно, что матрацы не помещаются, приходится их комкать и лежать впритык к соседкам.

Но самое неприятное — спать под койкой, под шконцами, как там говорят. У мужчин это означает низшую ступень в камерной иерархии, положение парии и принуждение к сожительству. У женщин, к счастью, такой иерархии нет, и под койкой оказывается та вновь прибывшая, для которой нет места на кровати.

Дверь открылась, протолкнули ещё нескольких и снова заперли. Никто ведь не смотрит, есть там место или. Свободного же пространства на полу, между кроватями, если камера небольшая, нет: Но и в большой камере весь пол устлан матрацами, и кому-то неизбежно придётся ползти под нары.

Я спала под кроватью десять ночей в свердловской пересылке. В камере можно или лежать, или сидеть. Стоять негде, ходить — где уж тут ходить! От стола до унитаза четыре-пять женских шагов описываю камеру в Красно-пресненской тюрьме, где я провела полтора месяца.

Однако ходим по очереди по этой крошечной тропочке, иначе станут отниматься ноги. Невозможность двигаться — страшная подробность камерной жизни, не менее разрушительная для здоровья, чем прочие её особенности, к которым перехожу. Но прислониться к стене спиной в Краснопресненской тюрьме нельзя: В камерах игде я подолгу находилась, по углам день и ночь стекала вода.

В сухие дни — меньше, в сырые — струйками. Я провела там январь, февраль и почти весь март года. На потолке и верхней части стен оседали испарения. В изобилии водились мокрицы. Время от времени они падали на нас с потолка. Они не выбирали ни времени, ни места, поэтому падали и в миски с едой. Особенно они донимали нас в камере Это вызвало попытку протеста. Несколько раз женщины обращались к дежурным надзирательницам через кормушку это окошечко в железной двери, через которое подаётся еда и всё остальноепрося принять какие-то меры в связи с крайней сыростью и мокрицами.

У девушек, находившихся в камере уже год, начался неприятного характера постоянный кашель. Просьбы ни к чему не привели, и однажды утром все обитательницы камеры отказались от завтрака и подали в кормушку заявление каждая своё, со своими формулировками, так как подавать коллективное заявление по какому бы то ни было поводу запрещено. Заявления содержали жалобы на сырость и мокриц. Участие приняли все без исключения, так как уклониться значило навлечь на себя презрение и гнев сокамерниц, а это в условиях тюрьмы ещё опаснее, чем гнев администрации.

От обеда мы отказались. Днём пришёл заместитель начальника тюрьмы, очень сурово кричал на нас, отправил двух женщин, сочтённых им зачинщица-ми, в карцер и пригрозил ещё более страшными карами. После этого нас всех расселили по другим камерам, а в нашей, й, сделали косметический ремонт и поселили туда.

зечки сизо 77 6 знакомства

Первое впечатление от тюрьмы, как только переступаешь её порог, известно каждому кинозрителю. Да, это действительно устрашающий лязг и грохот запоров.

Второе впечатление не менее сильно — всепроникающий особый тюремный запах. Он присутствует уже внизу, в приёмнике, а в камере он удушлив и плотен, смешан с густым табачным дымом: Проветривать камеру разрешается, но открытая форточка плохо помогает, тем более что окна забиты снаружи досками: Эти доски заключённые называют намордниками, а поэтические натуры именуют их ресничками.

Из-за них в камере темно, несмотря на круглосуточно горящую лампочку под потолком. Днём маленькие щели между досками позволяют видеть только полоску неба. Я мельком упомянула унитаз, но этот предмет заслуживает большего внимания. До посадки я была наслышана о парашах и, морщась, готовилась к этому испытанию. Войдя в свою первую камеру, ещё в Бутырке, я увидела ослепительное, белоснежное, ничем не пахнущее фаянсовое чудо и облегчённо перевела дух.

От камеры, но не от двери. Со стороны двери никакой загородки. Для большинства осуждённых тюрьма — жилище временное.

Многие проводят там месяца два-три. Но я встречала людей, находившихся в тюрьме более полутора лет после вынесения приговора, а до этого они провели около года в следственной тюрьме это были групповые дела. Всё это время заключённый не забудьте, что я пишу о женщинах, в большинстве своём молодых, часто даже очень юных находится в переполненной и душной камере, нередко сырой; он не видит ничего, кроме стен камеры и лиц соседей, как если бы камера была без окон; он не может нормально двигаться, потому что нет места; он она!

Раз в день за дверью раздаётся: Небольшое пространство величиной с комнату окружено серыми стенами, земли нет, асфальт. Ни травки, ни деревца. Еще я там слушаю новости по радио и говорю по телефону.

О, эта одна из моих основных опций говорить по телефону. На мой телефон сын установил специальную китайскую программу, которая записывает все разговоры во избежание провокаций, она не раз уже мне помогала. Китайскую программу мы догадались поставить после того, как одну женщину, члена ОНК в регионе, решили подставить и посадить с помощью монтажа записанного разговора.

«Ждули» и «зекули»: почему девушки выходят замуж за заключенных

Ну, 25 26 с того случая такая программа сто т и у. Итак, я снимаю трубку: Внимание, разговор ведется под запись. Они, родственники арестантов, а иногда и сами арестанты, говорят. Ну, как если арестант просил направить к стоматологу, а его за жалобы ОНК посадили в карцер. Очень хорошо получилось Больше, наверное, не обратится. Это не раз случалось в начале нашего пути. И возмущались недоумевавшие члены ОНК: Раз им все нравится значит, они сами хотят жить именно так? Что же мы из них слова клещами тянем?

Мы поработали, и через некоторое время жалоб стало не просто много, а слишком. Их стал просто шквал. Для этого мне сначала пришлось разуть глаза и уши и научиться различать, когда показывают взглядом, а говорят намеками и недомолвками: Те из них, кто не стеснялся резать правду-матку, не будучи связан тюремной омертой. Они прямо и говорили: С этого уже можно было начинать, сосредоточившись на основных направлениях: Будучи юристом все же, я засела за нормативную базу, чтоб разобраться, что же на самом деле полагается заключенным по закону.

Выяснила, что весьма немногое, но даже из этого немногого существенная часть не соблюдается. Я их цитировала в СИЗО, вызывая среди сотрудников шок и трепет. Он не для вас! Тебе нельзя, отдай быстро! Я не отвечаю за этот участок работы! Потом придет человек, его и спросите! Вы-то нам и нужны! Ведь на основании пункта такого-то статьи такой-то Приказа дсп заместитель начальника по режиму несет личную ответственность за соблюдение прав человека в следственном изоляторе уголовно-исполнительной системы.

Добивающий удар наносила коллега Алла Яковлевна: Однажды я обнаружила новенький для себя приказ Министерства юстиции о вещевом довольствии заключенных я каждую ночь, возвратившись с маршрута, пыталась урвать у сна минутку и с каким-нибудь ранее неведомым нормативным актом ознакомитьсяиз которого следовало, что подозреваемым и обвиняемым при отсутствии собственной и средств на приобретение выдается в СИЗО, оказывается, одежда по сезону: Ведь я знала таких бедолаг, что всю зиму сидели в душных камерах, не выходя на прогулки, потому что у них не было теплой куртки.

Ну, или они гуляли по очереди, обмениваясь верхней одеждой. Окрыленная, я помчалась в СИЗО: Другим зэкам только телогрейку и шапку на этап.

Без телогрейки конвой не возьмет. Чего это они не дают, когда тут написано?. Прошло три года, и уже никто не отрицает необходимости вы- 28 29 дать обратившемуся с заявлением арестанту одежду по сезону, а тапочки, если таковые имеются на складе, считают необходимым выдавать вновь поступившим в карантинном отделении.

Главное, чтоб они там были, на наших складах, но это уже другой разговор. Когда сражение было выиграно, перед нашими посещениями арестантов, похоже, стали в карантинах обувать в эти тапочки едва ли не насильно. Однажды нам попался в такой ситуации Олег Навальный, у него были свои тапочки и й, по-моему, размер ноги, а в руке он гордо держал тапочки го.

Сдерживая смех, я поинтересовалась: Кстати, а как бы мне заполучить правила внутреннего распорядка? Я с радостью немедленно подарила Олегу ПВР. Иногда нам удавалось добиться кое-чего и сверх закона, заставив законодателя ввести в обиход созданную нами, наблюдателями, практику. Одна на два блюда. Я немедленно достала закон я носила с собой огромную сумку законов и приказов, чтобы разбираться на месте и почитала.

Ну да, выдается миска на время приема пищи. И таджикам, и не таджикам. Нам не нравится эта тема! Миски должно быть две для первого и для второго.

Как мы все едим. Это чтоб меня уволили с работы за то, что я растратил лишнюю миску? Классно ты придумала, умница! По правилам внутреннего распорядка одна миска! Хм ладно допустим вошла я в положение: Чтоб стало всем по две? У нас все есть, полагающимся по закону полностью обеспечены. Все так всегда ели и есть. Я вздохнула и поставила вопрос ребром: В данном случае альтернатива такая, что федеральные газеты напишут так: Это потому, что я им позвоню и так скажу.

О неожиданно высокой роли СМИ в деле защиты прав заключенных я напишу позднее, оно того стоит. Коллега Игорь задумчиво кивнул, хоть и слабо ориентировался в моих приемах выкручивания рук, комбинаци- 30 31 ях и многоходовках. Он просто полагал, что мисок для первого и второго должно быть две, а не одна. Почему мы всегда крайние? Когда ты от нас отстанешь? Вот прицепилась Когда тебя тут уже не будет?! Хорошо, я твою аргументацию услышал. Приму у тебя миски, негласно. Не говори никому, на что собираешь.

Обалденно я вскинулась со стула и разразилась детской считалочкой: Ну ладно, спорить было бессмысленно, устраивает, ты сказал я услышала.

Денег мне, как ни удивительно, наприсылали, хоть я почестному не сказала, на что, раз уж обещала. Я обычно старалась соблюдать договоренности. Разместила в социальных сетях объявление: И, как дура, стала ждать, что же из этого получится.

Получилось я благодарна обществу за то, что кредит доверия, выдаваемый мне, всегда был экстраординарно высок. Нашли и деньги, и миски. И раздавали по камерам вторые миски. На моей памяти таких чудес, примеров слышимости, случалось. Об этом мне писали из самых разных регионов по Интернету, об этом мне звонили по телефону.

зечки сизо 77 6 знакомства

Звезда на крыло наш знак победы! Да, теперь во всех СИЗО страны выдают по две тарелки! Да, у вас получилось! Это была очень серьезная победа. В следующем году законодатель включил в перечень разрешенных в камере предметов пластиковую посуду, которая до этого была запрещена. Но ох уж этот перечень разрешенных предметов Это он делает жизнь узников невыносимой, отнимая самое насущное и оставляя широкий простор для манипуляций оперативной службы.

Давай, договаривайся Это все запрещенное но что ты можешь предложить взамен? Ведь с оперативной службы изоляторов, к сожалению, никто так и не снял опцию выявления преступлений А что возьмешь на себя пару новых эпизодов глядишь, и ножницы принесут и ногти, и волосы подстрижешь Такая вот цена вопроса. Главными моими оппонентами не сказать бы врагами всегда не оперативные, нет, медицинские работники выступали. Не могу знать, почему именно у этих специалистов профессиональная деформация всегда наступает многократно быстрей, чем даже у обычных инспекторов, сотрудников СИЗО.

Почему-то именно медицинские работники проявляют верх цинизма и хамство в общении со спецконтингентом, бросают оскорбительные реплики, что уж там говорить о своевременном и полном оказании медицинской помощи Вот этого чаще всего для арестантов.

Таблеток нет, специалистов нет, ничего. Со всех регионов России, из колоний, осужденные звонят мне: Пусть нас не оскорбляют! Пришлите комиссию, проведите проверку!

Хоть я хочу, так хочу поездить, набраться опыта по регионам. Даст Бог покатаюсь. Но и в Москве удивительного в работе медицинских работников насмотрелась я немало. Врач важнейший человек в следственном изоляторе. Боль, болезнь из страшнейшего, что может случиться с арестантом в камере. Остальное можно пережить, как-то преодолеешь. Боль без лекарств преодолеть затруднительно. Итак, осмотр и назначения медицинского работника бесценны. Вот такие советы зачастую слышат арестанты от наших медицинских работников.

И все было бы ничего, если бы иногда они, арестанты, не умирали. Каждая смерть портит нам статистику. Но почему-то до последнего медработники не верят в ее возможность, полагая больных симулянтами. Это почти такая же симуляция, но неосмысленная, подсознательное преувеличение симптомов болезни, тяжести своего состояния. И вот пока пациент не умер, очень удобно списывать все его жалобы на симуляцию и аггравацию. И, пока он не бьется в конвульсиях, пуская пену изо рта, выдавать ему справку: Ведь доставить на следственные и судебные действия приоритет для.

Даже если заключенный там умрет а такие случаи. Я не смогла в тот раз сдержаться, слишком возмутительной и даже назидательной была ситуация. Чтоб было понятней, помещу я здесь ту статью полностью. Главная задача убедить журналистов, что медицина в СИЗО-1 на высоте, больные получают должное лечение и всем довольны, а факты о недостаточно качественном лечении, приведенные ранее СМИ и правозащитниками, не подтвердились.

Пресс-конференция Отступим на шаг. Одна за 34 35 другой газеты размещали статьи о конкретных вопиющих случаях, произошедших в больнице. Но еще до первых публикаций в руководящие медицинские органы ФСИН, в надзирающие органы летели письма членов ОНК Москвы с перечислением этих самых эпизодов и просьбой: Ответ был всегда один: Далее сухие статистические выкладки о том, что все хорошо.

И ежедневно становится еще. Правозащитники не могли взять в толк: Для того чтобы убедиться, что они соответствуют действительности, можно бы просто выехать в больницу и посмотреть. На больных, на их документы, на журналы посещений ОНК, где эти факты фиксировались, на записи с видеокамер, способных, например, отследить частоту появлений в коридорах конкретных врачей-специалистов. Однако ответы руководящих инстанций говорили о том, что проверка обстоятельств не проводилась, а ответы с многочисленными фактическими ошибками писались со слов доктора Мадояна.

Что там происходит, в этой больнице, в этих СИЗО? Неужели там действительно чуть ли не ставят опыты над людьми, визита доктора ждут месяцами, а на заболевшую камеру из двадцати человек дается несколько таблеток парацетамола? Нет, ну так же нельзя Расскажите об этом подробнее! В больницу зачастили ведомственные проверки. А, кстати, пусть ходят. Доктор Мадоян был отозван из отпуска. Он стал корректней относиться к спецконтингенту, появлялся с проверками и выполнил несколько обещаний, ранее данных тяжелобольным людям.

Меня на ней не было, публикаций по мотивам данного мероприятия я не видела, за исключением релиза на сайте самой ФСИН. На конференции в который раз прозвучало: Статистика превосходна, перспективы великолепны, генералы объективны, злопыхатели предвзяты, доктор блестящий специалист. Смерть пациента больницы бизнесмена Юрия Минкина.

Рассказывают, его несли бегом. Но он не дожил даже до палаты интенсивной терапии. Днем ранее предприниматель с букетом тяжелых заболеваний, включая сердечные, был направлен под конвоем в суд для продления ареста. Там он провел ночь, ему была оказана медицинская помощь. На следующее утро его вновь повезли в суд, на продление. Учреждение по закону обязано обеспечить явку подследственного в суд. А то ему арест не продлят и что его, отпускать, что ли? Суд это очень важно. Но медицинский работник вправе ради сохранения жизни и здоровья больного его в этот суд не отпус тить.

Осмотреть и дать справку: И он соблюдет тем самым клятву 36 37 Гиппократа не навредит. Мнение врача здесь важнее требования суда.

Однако врачи этим своим правом не злоупотребляют, штампуя справки без осмотра. Зашел в камеру, взял свои бумаги для суда Мы и подумать не могли, что так получится.

«Ждули» и «зекули»: почему девушки выходят замуж за заключенных

Не знаю, успел ли суд продлить арест Минкину. Возможно, умирал он уже свободным. Две взрослых и детскую. Что их так сюда-то тянуло? Может, можно было его спасти?. Непонятно, правда, о чем врачи думали. Они же видели, что дело плохо.

Они думали, наверное, сейчас доктор Хаус придет, как в кино, и оживит его прямо на продоле своими фибрилляциями. А тут у нас доктор не Хаус, а Мадоян и тот на пресс-конференции. Они его сюда и везли, лечить. Заявления писал, чтоб врач его осмотрел, их регистрировали в специальном журнале.

Он плохо очень себя чувствовал. И каждый день почти писал заявления: В условиях СИЗО на все нужно писать заявления. На каждую просьбу заявление. Хотя закон предполагает подачу устных заявлений. Тем более если это просьбы о врачебном осмотре. О недопустимой практике псевдомедицинских осмотров через окна для принятия пищи в запирающихся дверях камер не раз говори- 37 38 ли правозащитники и журналисты. Это осуществляется на практике. Больной через кормовое окно: Один начальник изолятора рассказывал мне: В коридоре зэк из камеры орет: А я и говорю начальнику: Вы знаете, что у вас в СИЗО почти все врачи рентгенологи?

Члены ОНК, на этот раз их трое, берут в руки журнал регистрации заявлений.

Женский ад: в московском СИЗО «» творятся страшные вещи - МК

Вот заявление Минкина к врачу. И еще о медосмотре. И еще, и еще К врачу, к врачу, к врачу Итог: И отправил в суд. На смерть, как выяснилось позже. Пока на пресс-коференции хвалили кардиолога Мадояна, больной Минкин умирал где-то рядом от острой сердечной недостаточности.

Да я помогала прятать труп. Но я его люблю. Я уже отсидела, ему еще сидеть, но я жду и буду ждать. Мотивы и последствия Почему девушки это делают?

Точную причину назвать сложно, да и, наверное, невозможно, однако психологи работают над тем, чтобы понять, что движет женщинами, стремящимся найти любовь на зоне. Кэтрин Рамсланд Katherine Ramslandпрофессор судебной психологии из Университета DeSales, говорит, что многие девушки, которые вышли замуж за серийных убийц, называли следующие причины: И вот ей кажется, что она нашла такого, но он в тюрьме. Он не изменит, он всегда рядом, но в то же время ей не нужно решать повседневные проблемы, которые возникают при реальных отношениях.

Никакой стирки, готовки или ответственности перед. Познакомилась с зк по телефону и влюбилась, сидеть ему еще 4 года но он женат, сказал что подает на развод.